Stolica.ru
    Реклама Rambler's Top100 Service     Все Кулички
 
Заневский Летописец
 
    Виртуальный орган невиртуальной жизни
     Шестой год издания 03.11.10.2004         N 1201   

"Утешится безмолвия печаль"
Пушкин и Жуковский
История дружбы

(Натан Эйдельман)


 
Василий Жуковский. Рис. Е.Флеровой
Александр Пушкин. Рис. Е.Флеровой
(Начало)


Где ты, далекий друг?
          Когда прервем разлуку?
Когда прострешь ко мне
                 ласкающую руку?
Когда мне встретить твой
             душе понятный взгляд
И сердцем отвечать
  на дружбы глас священный?..
    (В.Жуковский)


 

Помощь третья


    Тогда, в середине 1820-х годов, кроме моральной поддержки, очень скоро потребовалось и новое, практическое заступничество.

    В начале 1826 года, после поражения декабристов, Жуковский, опять же вместе с Карамзиным, ведет сложную, нам во многом невидимую работу по вызволению Пушкина.

    Двадцать декабристов показали, что вольные стихи Пушкина сформировали их мировоззрение; чтением пушкинского "Кинжала" Бестужев-Рюмин скреплял клятву Общества Соединенных славян совершить цареубийство.

    Если бы Пушкин уже не находился в ссылке, его наверняка бы привезли в столицу.
    Меж тем поэт, не зная, много ли против него материалов, надеется, что Жуковский опять поможет.
    Общему другу Плетневу пишет 7 марта 1826 года (и это послание перехватывается, недоброжелательно трактуется властями):

    "При сем письмо Жуковскому в треугольной шляпе и в башмаках. Не смею надеяться, но мне бы сладко было получить свободу от Жуковского, а не от другого - впрочем, держусь стоической пословицы: не радуйся нашед, не плачь потеряв".
    Письмо "в треугольной шляпе и в башмаках", то есть формальное, по всем правилам написанное прошение об освобождении, которое друг мог бы пустить в ход, - оно пока что успеха не имеет.
    Жуковский отчетливо представляет, сколь низки в апреле 1826 года акции Пушкина-верноподданного, и пишет в Михайловское любопытный ответ:
    "Что могу тебе сказать насчет твоего желания покинуть деревню?
    В теперешних обстоятельствах нет никакой возможности ничего сделать в твою пользу.
    Всего благоразумнее для тебя, остаться спокойно в деревне, не напоминать о себе и писать, но писать для славы. Дай пройти несчастному этому времени...
    Ты ни в чем не замешан - это правда. Но в бумагах каждого из действовавших находятся стихи твои.
    Это худой способ подружиться с правительством.
    Ты знаешь, как я люблю твою музу и как дорожу твоей благоприобретенною славою: ибо умею уважать Поэзию и знаю, что ты рожден быть великим поэтом и мог бы быть честью и драгоценностию России.
    Но я ненавижу все, что ты написал возмутительного для порядка и нравственности. Наши отроки (то есть все зреющее поколение), при плохом воспитании, которое не дает им никакой подпоры для жизни, познакомились с твоими буйными, одетыми прелестию поэзии мыслями; ты уже многим нанес вред неисцелимый.
    Это должно заставить тебя трепетать.
    Талант ничто. Главное, величие нравственное. - Извини эти строки из катехизиса.
    Я люблю и тебя и твою музу, и желаю, чтобы Россия вас любила.
    Кончу началом: не просись в Петербург. Еще не время.
    Пиши Годунова и подобное: они отворят дверь свободы".
    Постоянный заступник, Василий Андреевич, очевидно, только что побеседовал с кем-то из очень осведомленных, может быть, даже с наиболее осведомленным лицом.
    Подчеркивая в своем письме "писать для славы", Жуковский умоляет, предостерегает не писать для других целей, то есть - нелегально, в обход цензуры и типографии. Больше того, Жуковский, очевидно, уверен, что его послание будет вскрыто, и посему употребляет сильные обороты не только для вразумления непутевого поэта, но и для "всевидящих".
    "Я ненавижу то, что ты написал возмутительного...", "талант ничто..." - разве Василий Андреевич на самом деле так думал?
    Жуковский, конечно, не показал наверху сдержанного, холодного прошения Пушкина (от 7 марта), предназначенного для передачи важнейшим персонам и кончавшегося так:
    "Каков бы ни был мой образ мыслей, политический и религиозный, я храню его про самого себя, и не намерен безумно противоречить общепринятому порядку и необходимости".
    Однако не таков был Жуковский, чтобы отступиться, не попытаться хоть что-нибудь сделать.

    Вместе с близким к смерти Карамзиным он старается внушить новому царю Николаю I, что нельзя опираться только на палачей и держиморд; что выгодно не отпугнуть культурные силы, а для того, между прочим, вернуть Пушкина.
    Среди нескольких свидетельств об этих хлопотах отметим один секретный дипломатический документ, где прямо говорилось о стараниях Жуковского и о том, что "по настоятельным просьбам историографа Карамзина, преданного друга Пушкина и настоящего ценителя его таланта, император Николай, взойдя на трон, призвал поэта".

    Царь "послушался", вызвал Пушкина из заточения; Карамзина в это время уже не было в живых, а Жуковский, естественно, молчал: он вообще никогда не хвастал добрыми делами.
    В этом же случае молчание было особенно необходимо - чтобы не подорвать "авторитет" монарха, чтобы никто не мог сказать, будто Николай I никогда сам не догадался бы вернуть Пушкина без благих советов Карамзина и Жуковского...

    Так Василию Андреевичу удалось в третий раз спасти своего великого друга.

(Журнал "Смена", номер 12, 1987 год)

(Продолжение)


Обложка      Предыдущий номер       Следующий номер
   А Смирнов    ©1999-2004
Designed by Julia Skulskaya© 2000