Stolica.ru
    Реклама Rambler's Top100 Service     Все Кулички
 
Заневский Летописец
 
    Виртуальный орган невиртуальной жизни
     Шестой год издания 18.10.2004         N 1192   

"Утешится безмолвия печаль"
Пушкин и Жуковский
История дружбы

(Натан Эйдельман)


 
Василий Жуковский. Рис. Е.Флеровой
Александр Пушкин. Рис. Е.Флеровой
(Начало)


Где вы, мои друзья,
          вы, спутники мои?
Ужели никогда
        не зреть соединенья?
Ужель иссякнули
      всех радостей струи? О вы, погибши наслажденья!
    (В.Жуковский)


 

Помощь первая


    В 1820 году над юным поэтом за его вольные стихи, эпиграммы нависла угроза Соловков или Сибири.

    Петербургский генерал-губернатор Милорадович вызвал к себе, Пушкин смело записал десятки своих крамольных строк - Милорадович подобрел, обещал хлопотать, но опасность оставалась.
   Известно, что Пушкин даже пал духом: не хотел в ссылку, чувствовал, что не выдержит, погибнет.
    У хорошего человека, однако, хорошие друзья.
   Главным заступником был Карамзин, но именно Жуковский явился "посредником" между ними, не давая покоя историографу, чтобы помог, спас...

    Карамзин взял с Пушкина слово "два года ничего не писать против правительства" - и уже по одной этой подробности мы видим, что старшие отнюдь не обличали младшего: в последнем случае они, наверное, потребовали бы от Пушкина, чтобы он никогда не сердил власть; теперь же в нравоучениях, конечно, присутствует арзамасская насмешка: "Ну, уж если никак не можешь утихомириться, помолчи хоть два года, а потом как хочешь..."
    И вместо смертельно опасной для нервного, впечатлительного Пушкина северной или восточной ссылки царь переводит его "по службе" на юг.

    В рекомендации, сопровождавшей Пушкина в Кишинев, значились имена двух поручителей - Карамзина и Жуковского...
    В мае 1820 года Пушкин и Жуковский расстаются на семь лет.

    Впрочем, в те небыстрые времена подобные разлуки для дружбы не помеха.



Помощь вторая

    Второй раз - в конце 1824 года.

    Сосланный в Михайловское, поэт раздражен клеветой врагов и мнимых друзей. Через несколько месяцев после начала второй ссылки создает "Коварность".
    Вот как известный пушкинист Т. Г. Цявловская анализирует содержание этого стихотворения:

    "Пушкин обвиняет своего "друга" в том, что он употреблял "святую власть дружбы" на "злобное гоненье", "затейливо язвил" "пугливое воображенье" поэта, находил "гордую забаву" "в его тоске, рыданьях, униженье", был "невидимым эхом презренной клеветы" о своем друге, иначе говоря, - поддерживал ее, "накинул ему цепь" и "сонного предал врагу со смехом"...
    Впрочем, поэт ничего не утверждает.
    Он еще оставляет и своему "другу", и самому себе надежду, что все это ошибка...
    Оканчивается стихотворение убийственно:
           "Ты осужден последним приговором".
    О чем же здесь речь?
    В "Коварности", полагает Цявловская, речь идет о "клевете, уже сыгравшей свою роль". Неясно, что имеет тут в виду Пушкин. Мы лишены возможности читать эти строки в черновике - этом кладезе драгоценностей, так часто помогающем понять намеки, выраженные в беловике более общо".
    Ахматова же включает "Коварность" в определенный цикл пушкинских признаний.
    В четвертой главе "Евгения Онегина" (1825):
...нет презренной клеветы...
которой бы ваш друг с улыбкой...
не повторил сто крат ошибкой...
    В "19 октября" (1825):
Друзьям иным душой предался нежной.
Но горек был небратский их привет...
    Проходят годы, в 1830 году в восьмой главе "Евгения Онегина" появляются "клеветники и трусы злые", которые героя "шпионом именуют".
    Наконец, за полтора года до смерти, в 1835-м, - стихотворение "Вновь я посетил..." - в черновике осталась память о душевном состоянии, в котором пребывал Пушкин летом и осенью 1824 года, при переезде в Михайловское.
Я зрел врага в бесстрастном судии,
Изменника - в товарище, пожавшем
Мне руку на пиру, - всяк предо мной
Казался мне изменник или враг.
    Пушкин как бы упрекает себя в чрезмерной мнительности, подозрительности.
    Страсти десятилетней давности миновали, но память о них горька - "чем старе, тем сильней".
    И как выразительны черновые варианты "Вновь я посетил...", определяющие ту старую клевету!
О клевете насмешливой...
О клевете язвительной...
О клевете, мне сердце уязвившей...
О клевете, о строгой света...
О строгом заслуженном осужденья
О (мнимой) дружбе,
сердце уязвившей
Мне горькою и ветреной обидой.
    Как бороться с клеветой?
    Вызвать на дуэль, убить "невидимку"? Но этим ничего не рассеять, не доказать.
    Или молчать, не оспоривать?

    При высочайшем чувстве чести и нервной ранимости поэта ситуация была печальной и опасной.
    Мы ее, может быть, недооцениваем, а ведь похоже на то, что случится в 1836-1837 годах.
    Пушкин поговаривал о самоубийстве.
    Не забудем, что поэту двадцать пять лет; несправедливая ссылка, нелепая ссора с отцом, из которой могут выйти еще большие неприятности, - "пахнет палачом и каторгой"...
    И сверх того - любовь и разочарование на юге, новые увлечения здесь.
    Броситься в омут, в первую попавшуюся дуэль, битву, заговор, побег - все это было возможно.
    Постоянно сожалея о короткой, на тридцать восьмом году оборвавшейся жизни поэта, мы должны помнить о крае гибели, у которого он находился двадцатипятилетним: еще шаг - и не был бы окончен "Евгений Онегин", не родились бы на свет "Медный всадник", "Маленькие трагедии", "Повести Белкина"...
    Страшно даже произнести!

    Дружеская помощь, утешение были чрезвычайно своевременными.
    И опять Жуковский, за сотни верст, в Петербурге, почувствовал!
    И написал Пушкину письмо:

    "На все, что с тобою случилось, что ты сам на себя навлек, у меня один ответ: ПОЭЗИЯ. Ты имеешь не дарование, а гений...
    Ты рожден быть великим поэтом; будь же этого достоин.
    В этой фразе вся твоя мораль, все твое возможное счастие и все вознаграждения. Обстоятельства жизни, счастливые или несчастливые, шелуха.
    Ты скажешь, что я проповедую с спокойного берега утопающему.
    Нет! я стою на пустом берегу, вижу в волнах силача и знаю, что он не утонет, если употребит свою силу, и не только показываю ему лучший берег, к которому он непременно доплывет, если захочет сам.
    А я обнимаю тебя. Плыви, силач...
    По данному мне полномочию предлагаю тебе первое место на русском Парнасе".
    Как важно иметь друга, способного вовремя найти такие слова!
    Разумеется, только в плохих романах срабатывает примитивная схема: друг пришел на помощь - сразу все уладилось. Разумеется, Пушкин сам искал выхода, а Жуковский угадал его стремления...
    Две силы, своя и дружеская, соединились.
    Опять обратимся к черновым, интимным строкам "Вновь я посетил...".
Утрачена в бесплодных испытаньях
Была моя неопытная младость,
И бурные кипели в сердце чувства
И ненависть и грезы мести бледной.
Но здесь меня таинственным щитом
Святое провиденье осенило,
Поэзия, как ангел-утешитель,
Спасла меня, и я воскрес душой.
    Выход из кризиса найден.
    Поэзия - это новые стихи 1825 года, новые главы "Евгения Онегина" и прежде всего "Борис Годунов".
    Наверное, потому Пушкин любил это свое сочинение больше всего, что оно помогло спастись, понять (как писал Пушкин летом 1825 года), что "духовные силы мои достигли полного развития, я могу творить".

    Но разве Пушкин не знал - и год, и два, и пять лет назад, - что может творить? Разве не создал уже множество замечательных произведений?
    Да, создал; но именно теперь, в Михайловском, понял, что может творить на европейском, мировом уровне.
    "Поэзия, как ангел-утешитель, спасла меня..."
    Никто не радовался сильнее Жуковского, так и не узнавшего до конца своих дней, что такое зависть.

(Журнал "Смена", номер 12, 1987 год)

(Продолжение)


Обложка      Предыдущий номер       Следующий номер
   А Смирнов    ©1999-2004
Designed by Julia Skulskaya© 2000